7. РЕАЛИИ НА АЛТАРЕ РОМАНА
Мы знаем, что на краю света есть Лапландия. Одной стороной она примыкает к суше, другой - обращена к морю. Это - страна пограничная, суровая, бедственная, по видимости ?несчастная,, продуваемая всеми ветрами, как проходная комната Франца Кафки с круглосуточным открытым окном ? днем ли, ночью ли. Он живет в ней, как Йозеф К. в пансионате фрау Грубах ? рядом с совершенно чужими людьми, мужчинами и женщинами, женщинами ? по преимуществу. Казалось бы, крупный чиновник, прокурист банка, мог бы себе позволить более спокойное и удобное жильё, но для этого писателю не хватало опыта собственной отдеельной квартиры, да и более простым способом не проявить чуждости близкого окружения.

Вообще все средства выражения писателем даже очень важных вещей чрезвычайно просты. В этом его талант достиг высот значительных. Тем самым он вынуждает читателя к внимательному чтению, к анализу, а так как у читателя всегда под рукой собственный опыт, и ? к самоанализу, но действует здесь не простое сравнение жизненных реалий, а то, что мы привычно называем озарением детства. Всё связано со всем, и, зная это. Можно избежать мучительных сомнений по поводу виновности и невиновности.

Макс Брод вынес родственные отношения Йозефа К. за рамки романа - в Приложение. И размещенные им в Приложении эпизоды, как последние языки пламени, бросают отблески на картину опустошений после пожара. Тщета усилий жизни, военно-семейных отношений (о деньгах ? отдельно), бег с препятствиями на марафонской дистанции карьеры, сексуальные домогательства и разочарования ? всё это в конце концов оказывается приложением к жизни; недаром так страдает от этого перед смертью Иван Ильич Толстого и столь трогательно, мудро и беззащитно воскликнет один из героев А.Иванченко ("Солнечное сплетение"): "Так это и была жизнь? Так это и была?!"

Несмотря на свой большой интерес к русской литературе и, видимо, понимание её стихийного чувства, сам Кафка ЧУВСТВОВАЛ ЧЕРЕЗ ЛОГИКУ. Представим себе блудного сына склонившимся к ногам отца и вручающим ему стостраничный вопль "Письма отцу". Такой идейный перформанс был бы, наверное, более интересен в литературной традиции США, где все с интереса начинается и интересом же и заканчивается.

Франц Кафка - подлинно блудный сын, живущий бок о бок с семейством. При том, что вся его проза выполнена в колерах дагерротипа и иллюстрировалась почти всегда графикой, рисуемые им картины требуют особого цветного видения. Прежде всего это ? краски города конца Х1Х века и города вечернего, сквернопогодного или беспогодного вовсе. Квартирное газовое освещение. Выразительно-гротескные тени членов семейства на стенах. Если бы Ван Гог вместо "Едоков картофеля" вырисововал "Игроков в карты" (семейство Германа Кафки в полном составе), эффект был бы не менее поразительным. Эти вечерние картины карточной баталии на протяжении многих лет должны были бы слиться в эпический, мифический образ, подобный символу платоновской пещеры ("Государство", У11, 514). Сын, Франц Кафка, выбрался-таки на свет идей, физически оставаясь в пещере, так что в самом деле ему пришлось обзавестись мудростью, чтобы выдерживать присутствие рядом с собой взрослых детей (он ? единственный "Взрослый" в семействе), да и за стенами их дома долго пришлось бы скитаться в поисках души если не родственной, то ? родной. Пример прокуриста Йозефа К., оставившего отца и мать, подтверждает видение писателем будущего одиночества и среди чужих.

Следует упомянуть, что и реалии положения прокуриста Йозефа К. в банке (третье лицо в учреждении) если не совсем повторяют ситуацию самого Кафки в "Учреждении по страхованию", то вполне могут соответствовать пониманию её в подобном свете писателем. Уже одно то, что Председатель правления ? отец его друга в гимназические и университетские годы, даровали ему место в этой более легкой, чем в "Ассикурационе Женерале" предыдущей "каторге". Да и не с каждым чиновником будет вести в служебные часы директор на литературные темы, может быть, слухи об этом распространились и по учреждению, потому что, как свидетельствует сам писатель, все ? от рассыльного до заведующего бюро ? были к нему предупредительны. Правда, плюсом здесь была, конечно, не литература, а ? покровительство директора, но, наверное, сыграли свою роль скромность и не карьеризм, достаточная компетентность и старательность (на весьма среднем уровне чиновников), безотказные командировочные поездки с неплохими результатами.

Кстати, о командировках. Чиновник Франц Кафка - сама благожелательность. Буквально мучаясь перипетиями служебных поездок в провинцию, он был преисполнен доброго отношения и к приезжающим в Учреждение чиновников со всей Богемии и развлекал некоторых из них, проводя с ним вечера в театрах и увеселительных заведениях. Видимо, слухи об этом достигли и директора ? вот отчего в романе возникает приезжий итальянец, которого директор препоручает Йозефу К. для осмотра достопримечательностей города.

"К., хоть и не очень хорошо, но вполне достаточно владел итальянским языком, а главное, с юных лет разбирался в вопросах искусства, а в банке этим его познаниям придали слишком большое значение, узнав, что К., правда, из деловых соображений, был членом общества по охраны памятников старины". (пер. Р.-К.).

Право слово: все это почти так и было - изучение итальянского, и поездки с Бродом по Италии, и посещение под его руководительством достопримечательностей, а журнал "Хранитель искусства", выписываемый Кафкой, оборотился членством общества охраны памятников старины. Даже "альбом городских достопримечательностей" ? один из многих, которые они с Бродом рассматривали, лелея проект "общедоступный" billige ? проект для туристов.

Это ? трогательно и в то же время честно, в первую очередь - по отношению к самому себе, во вторую - по отношению к литературе (хотя очередность представительствования пурист может и поменять); чужой опыт - плохой помощник в искусстве подлинном.

Естественность, с которой реалии жизни писателя перетекали в прозу, вынуждают нас вернуться к образу заместителя директора в романе. Соперничество с ним прокуриста Йозефа К. занимает достаточно много страниц, чтобы не заподозрить и тут неладное. Но напрасно это соперничество усматривать в служебной деятельности Кафки.

"Неужели в таком состоянии он должен работать для банка? Он взглянул на стол. Неужели сейчас принижать клиентов, вести с ними переговоры? Там его ПРОЦЕСС (ВЫДЕЛЕНРО МНОЮ) идет полным ходом… а он должен заниматься делами банка. Не похоже ли это на пытку?.."

"Служба неповинно участвует в этом лишь постольку, поскольку я, не будь необходимости ходить туда, мог бы спокойно жить для моей работы и не тратить там ежедневно шесть часов, которые особенно мучительны для меня в пятницу и субботу, потому что я полон моими вещами, - так мучительны, что вы себе представить не можете. В конечном счете - я знаю - это пустая болтовня, виноват только я, служба предъявляет мне лишь самые простые и справедливые требования. Но для меня это - страшная двойная жизнь, исход из которой, вероятно, лишь один - безумие". (пер. Е.Кацевой).

Разве эти два отрывка (один - из романа, второй - из дневника) - не родственники? Разве они не доказывают в очередной раз, что в романе речь идет и о ТВОРЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ?

Но оставим пока эту загадку для специального исследования. Продолжим эскападу с заместителем директора, тем более что в Приложении имеется специальная главка "Борьба с заместителем директора". Нужно сказать, что, поскольку ни Йозефу К., ни сам Кафка не могли превзойти заместителя директора, писатель отомстил ему, приписав сопернику Йозефа К. часто и жестоко мучившие его головные боли. "Он объективно описывал род своих головных болей, не помянув и не испросив ни малейшего сострадания. Просто были головные боли, в которых, как он полагал, он меня превосходит".

(Это - из воспоминаний Рудольфа Фукса о Кафке). Правда, писатель в этой отосланной Максом Бродом в Приложение главке похвалил-таки и себя: "Удивительно, как он терпел и преодолевал эту боль". А далее он выписывает буквально театральную сцен заставив заместителя директора при помощи перочинного ножа и линейки производить столярные манипуляции со столешницей письменного стола К. ирония здесь заключается также в том, что писатель сам некоторое время пытался освоить столярное ремесло, единственным результатом чего и оказалась эта написанная для романа непостижимая по сюжету главка. Но тут же писатель подтрунивает и над собой, и над заместителем директора, называя его "заместителем столяра".

Может создаться впечатление, что я, подобно патологоанатому, препарирую тело романа, а прозекторское ремесло обычно столь же мало уважаемо (скорее - из страха и отвращения), как и ремесло могильщика.

Но ведь я уже упомянул ранее о совместном детективном расследовании, а оно без столь важной службы обойтись не может. Тем более что можно б и польстить себе, представляя себя в роли Стенли, шагающего по Африке в поисках доктора Ливингстона.

Малый, казалось бы, след - фрагмент из Приложения к роману:

"Некто сказал мне, - я уже не могу точно припомнить, кто именно, - что все же поразительно, проснувшись рано утром, обнаружить все, по крайней мере, в общем и целом, незыблемым на своих местах, как и было вечером. Случаются иногда во сне или в грезах, - по крайней мере, по-видимому, в некоторых случаях бодрствования, всяческого рода состояния скованности, и необходимо, как совершенно верно сказал тот человек, огромное самообладание или, еще лучше - полная боевая готовность с тем, чтобы, открыв глаза, до некоторой степени, уловить все присутствующим на своих местах: от такого состояния освобождаются обычно только к вечеру. Поэтому-то момент пробуждения - самый рискованный момент дня; только переживи его, не рванувшись куда глаза глядят, из собственной постели, - и тогда весь день можно быть спокойным".

Вроде бы - ни к селу ни к городу. Но представим себе этот отрывок началом - еще до: "Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К." - романа.

Момент пробуждения - самый рискованный момент… как замечательно хотя бы догадаться, о чем здесь идет речь... если в начале романа речь идет о пробуждении, а в конце - об озарении (хотя бы по Приложению, составленному Максом Бродом), то это уже - иной роман, и - иной читатель, и эта цепочка может не оборваться, и determinantes еще, даст Бог, поможет нам если и не решить, то выстроить уравнение со многими, многими неизвестными.

Думаю, что последняя строчка вовсе не безобидно спикировла с кончика пера. Если посвятить этому достаточно времени и прилежности. То, отделив от таинственной глыбы творчества Франца Кафки то кусочек гранита, то комок глины, то золотой песочек, то пластинки смальты и необработанные драгоценные камни, а затем, ориентируя их соответствующим образом, возможно в конце концов составить похожий хотя бы внешне, портрет писателя. Облик же внутренний, душевный под силу только авторской самохарактеристике, и Клаус Вагенбах, пошедший в своем исследовании этим путем, достоин уважения и благодарности.